Два дня в Тиране во время революции

Репортаж из охваченной огнем Албании, где власть решила подавить мирный протест силой и наткнулась на камни и коктейли Молотова

С мая этого года в Албании проходят массовые протесты, вызванные тем, что зять Дональда Трампа Джаред Кушнер захотел построить в райском заповеднике гостиничный комплекс и уничтожить таким образом место обитания розовых фламинго. Изначально мирные собрания — получившие название «революция фламинго» — перешли в октябре в уличные бои и погромы, когда власть словно по каким-то учебникам с дурными советами решила силой разогнать демонстрацию студентов.

Корреспондент «Новой-Европа» Нико Ротор прямо под резиновыми пулями, газовыми гранатами и струями водометов поговорил с ключевыми участниками протеста (а также с десятком рядовых и премьер-министром Эди Рамой) и представил самую полную на данный момент русскоязычную историю идущей сейчас албанской революции.

Мы хотим перемен

На бульваре Мучеников нации в столице Албании Тиране, который плотно зажат между монументальным зданием кабинета министров и стеклянным бизнес-комплексом «Близнецы», идет бой: в полицию летят камни, фейерверки и коктейли Молотова, она отвечает водометами. Мощная струя воды прилетает мне в лицо. Албанские журналисты, стоящие рядом, извиняются за меткость своей полиции, видимо, чувствуя коллективную ответственность.

Все албанцы, с кем я говорю, при описании происходящего разделяют «мы» (общество) и «они» (государство). У этого конфликта глубинные социальные причины, и охватывает он все сферы общественной жизни. В протесты он вылился в мае 2026 года, но сами проблемы возникли десятки лет назад. Международное сообщество, впрочем, по-настоящему заинтересовалось ими, когда началось насилие. Сейчас его тут полно.

В середине бульвара горит костер из стульев премьер-министра Эди Рамы, который освещает огнем столпившихся вокруг него людей, — среди них и я пытаюсь согреться и просохнуть после дождя и водомета. Художник в прошлой жизни, Рама вытащил их из здания правительства и поставил на площади в качестве перформанса: мол, он готов к переговорам, присаживайтесь. Протестующие восприняли это как издевательство, стулья сожгли. У этого костра я знакомлюсь с молодым протестующим в желтой строительной каске и маске.

— За что вы тут боретесь, ребята? — спрашиваю я, стараясь выглядеть своим и вызывать доверие.

— За свое будущее мы боремся, — отвечает мне его друг, одетый по похожей моде.

Поверх балаклавы у него очки, под ней — щуплый парнишка не старше 18 лет, он, должно быть, протестует впервые.

— А что вам не нравится в сегодняшнем дне?

— Да нам вообще всё не нравится! — яростно отвечает парень в каске. — Нам не нравятся копы, которые нас избивают, нам не нравится коррупция, нам не нравится наше образование, у нас нет денег и возможностей.

— И что вы хотите изменить, чтобы стало лучше? — спрашиваю я.

В костре вдруг взрывается какой-то баллончик, жар огня ударяет нам в лицо, и всё вокруг погружается в дым.

— Мы хотим изменить систему, вообще всё полностью, абсолютно! — кричит парень и скрывается в толпе.

Через мгновение я вижу в его руке зажженный «Молотов».

Первый день

По прилету в Тирану я застрял в многокилометровой пробке. Так тут почти на всех дорогах, и продолжается это неделями, вне зависимости от того, перекрывают протестующие улицы или нет. Кто-то просто сломал все светофоры и уличные камеры. Сильный ход: можно уже и не выводить людей на улицу, чтобы парализовать город.

Автобус высадил меня недалеко от Дурресской улицы, которая ведет из центра города в направлении острова Сазан и пляжа Звернец. Тут шумно: студенты сидят на поребриках, много прессы, ходят группы по-боевому настроенных ребят в черном. Полицейский водомет занял центр улицы, по бокам от него — шеренга полицейских со щитами, прямо в лицо им выкрикивает ругательства смелая албанка. Рядом Министерство образования и спорта — совсем недавно тут произошел жесткий разгон студенческой акции, из-за которого протест перешел в новую, насильственную фазу. В здании не осталось целых окон.

Неподалеку я встречаюсь с Бесьяной Гури. Она глава албанской природозащитной организации LUMI и с первых дней участвовала в протестах вокруг заповедника, которые впоследствии переросли в то, что сегодня называется «Революцией фламинго».

Гури в экоактивизме уже тринадцать лет и заслужила международное признание: она получила «Зеленого Нобеля» и вошла в TIME100 Next — список 100 перспективных лидеров, составленный журналом Time. Она провела много успешных кампаний, например, Save The Blue Heart of Europe — по защите Вьосы, одной из последних диких рек Европы. Сейчас она снова под угрозой.

Вьоса впадает в Адриатику, а в бирюзовых водах ее лагуны Нарты находится крошечный остров Звернец с древним монастырем среди кипарисов. Напротив них — остров Сазан, крупнейший в Албании, с величественными отвесными скалами: еще десять лет назад он был закрытой военной территорией. Лагуна входит в охраняемый заповедник Вьоса-Нарта, а воды вокруг Сазана — в морской национальный парк Карабурун-Сазан. Как говорит мне Бесьяна, это одна из последних трех дельт всего Средиземноморья, которые еще не затронуты стройкой.

Именно в этом месте зять Дональда Трампа и инвестор в сфере девелопмента Джаред Кушнер захотел построить элитный курорт с участием инвесторов из Катара. По его словам, Албанией он заинтересовался еще в 2021 году, а о проекте договорился с премьером Эди Рамой на встрече в Давосе уже в 2022-м. Включает он в себя постройку масштабного туристического комплекса с пятизвездочными отелями, тысячами гостиничных номеров, виллами, апартаментами и мариной на острове Сазан и в природоохранной зоне Звернеца; 

совокупная стоимость оценивается примерно в 4 млрд евро. Если Кушнер реализует проект, заповедник превратится в город, его закатают в бетон, отмечает Бесьяна Гури.

Бесьяна с коллегами услышали об этом примерно за полтора года до начала протестов и еще тогда пытались привлечь к проблеме внимание, в том числе общаясь с жителями ближайших деревень и городов, особенно с женщинами, — LUMI делает особый упор на роль женщин в защите рек и природы. Тогда же, в 2024 году, власти Албании изменили закон об охраняемых природных территориях, разрешив строительство там туристической инфраструктуры.

— Мы, экологи, выступали против закона еще тогда, но не смогли добиться успеха. Теперь мы видим последствия этих изменений, — говорит Бесьяна.

Строительство в итоге началось без каких-либо консультаций: не разговаривали ни с местными жителями, ни с экологами, ни с экспертами. Просто поставили забор, а потом проложили дорогу, вырубили деревья, расчистили землю — без каких-либо оценок ущерба. Бесьяна отмечает, что это очень чувствительная экосистема: там живут морские черепахи, тюлени-монахи, птицы, в том числе те самые розовые фламинго. Там сохранились последние песчаные дюны Средиземноморья, которые защищают побережье во время штормов и повсюду исчезают из-за застройки.

16 мая экологи и местные жители провели первый протест в Звернеце, потребовав отмены проекта и изменения природоохранного законодательства. В тот день активистам даже удалось без насилия пройти на огороженную территорию — охрана их пропустила. После этого акции проходили каждую субботу. Один протест организовали и в Тиране, у здания Министерства окружающей среды.

Но 30 мая охранники напали на одного из участников акции в Звернеце. Мужчину, местного жителя, грубо тащили по земле сотрудники частной охраны. Государственная полиция находилась рядом, но не вмешалась — просто стояла и смотрела.

Полиция выпустила заявление, что мужчина якобы нарушил границы частной собственности. Но выяснилось, что он владел небольшим участком земли, путь к которому преградили забором, и просто хотел попасть на свою территорию. Он говорил охранникам: «Это моя земля. Почему вы нас не спросили?»

Протест сразу же переместился в Тирану: люди прошли маршем от полицейского участка к кабинету министров. Количество протестующих удивило Бесьяну: пришла примерно тысяча человек, хотя раньше на экопротесты ходило сильно меньше.

— Люди были возмущены, все испытывали сильное раздражение и воспринимали случившееся так, будто на месте избитого могли оказаться они сами. Это был первый день «Революции фламинго», — вспоминает Бесьяна.

135 дней люди неизменно собирались на площади Скандербега — главной площади Тираны, названной в честь средневекового борца за свободу Албании, — и шли к кабинету министров, не меняя маршрута. Люди приходили с детьми, несущими бумажных фламинго, в том числе Бесьяна со своей восьмилетней дочерью; мирное движение росло естественным образом, к нему подключилась диаспора, стала проводить акции в городах по всему миру. Потом их позвали в страну, и они начали организованно приезжать в Тирану, давая протесту второе дыхание.

Кроме уличных протестов, активисты пытались организовать референдум об отмене природоохранного закона, оспаривали проекты и решения властей в судах, подавали заявления в специальную антикоррупционную прокуратуру SPAK, обращались в парламент и европейские институты.

— Это была целая сеть инициатив, каждая из которых действует самостоятельно, но все они выросли из одного конфликта вокруг Звернеца, — рассказывает Бесьяна.

Албания впервые в современной истории переживает нечто подобное — настолько продолжительное и масштабное общественное движение, считает эколог. Албанцы начали понимать, что дело не в каком-то одном проекте и даже не в экологии, а в том, насколько высокомерно и коррумпировано правительство в целом.

Оно, в свою очередь, надеялось, что люди устанут, пыталось разделить движение, заставить замолчать, остановить. Но люди выдержали летнюю жару и продолжали протестовать.

— Мы возлагали большие надежды на студентов, — говорит Бесьяна, — что когда они вернутся в свои университеты, то начнут протесты и бойкоты.

Так и произошло. Но власть почему-то решила перевести всё в совсем другой регистр.

Сердце Тираны

С Дуресской улицы я попал на площадь Скандербега — на протяжении последнего столетия любое ключевое изменение в судьбе страны происходило именно здесь. Это огромное пространство в четыре футбольных поля, вымощенное мозаикой из тысяч каменных плиток, привезенных из всех уголков Албании.

Здесь стоит мечеть Этхем-бея, памятник османской эпохи, чудом пережившая коммунизм, а напротив — как раз его отголосок, гигантский Национальный исторический музей с мозаикой «Албанцы» на фасаде. На ней в едином строю изображены тринадцать фигур: воины и гражданские разных эпох, объединенные идеей непрекращающейся борьбы за свободу, — от древних иллирийских племен и средневековых воинов эпохи Скандербега до повстанцев XIX века, боровшихся против Османской империи, и партизан-коммунистов времен Второй мировой войны.

В конце XX века Албания после четырех десятилетий сталинистского режима Энвера Ходжи была самой изолированной и бедной страной Европы.

Студенческий протест тогда стал решающим для изменения политической системы — под его давлением разрешили многопартийную систему, после чего режим в 1992 году окончательно развалился.

Премьер-министр и лидер Социалистической партии Эди Рама, жестко подавляющий протесты сегодня, тогда тоже протестовал. Будучи профессором академии живописи, он организовывал публичные дискуссии под названием «Рефлексии», на которых студенты и преподаватели открыто и жестко критиковали Рамиза Алили, наследника Ходжи. После падения режима Рама эмигрировал в Париж, но в 1998-м вернулся в Албанию, вступил в оппозиционную на тот момент Социалистическую партию и уже в 2005-м подчинил ее и реформировал под себя.

Политический стиль у Рамы очень артистичный, он активен во всех соцсетях и продолжает выставлять свои картины, даже будучи главой правительства. 11 лет он был мэром Тираны и инициировал радикальную урбанистическую реформу: снос тысяч построек и раскраску серых коммунистических панелек в яркие цвета. А с 2013 года он бессменный премьер-министр Албании, лидер по продолжительности удержания власти среди всех балканских коллег. За эти годы партийные заседания превратились в театр одного актера.

Анди Тепелена, мой следующий собеседник, — человек с похожей на Раму биографией, тоже интеллектуал от искусства. Он уехал из Албании в Италию во время событий у посольств в июле 1990 года, в эмиграции окончил венецианский Университет Ка-Фоскари по направлению «управление в сфере культуры и искусства». После возвращения в 2010 году занялся масштабным развитием независимого искусства в Албании, но также и экологическим и гражданским активизмом. Сейчас он один из координаторов албанского протестного движения.

В 2026-м Тепелена вместе с активистами, которые хорошо знали друг друга, организовали координационную группу примерно из 30 человек. Там были люди с разным профессиональным бэкграундом, но с опытом в гражданском движении. Группу сформировали на основе взаимного доверия, чтобы избежать проникновения провокаторов тайной полиции.Вскоре к протесту присоединились десятки других независимых групп и небольших политических партий. Протест развивался по принципу децентрализованного движения, в котором каждая группа самостоятельно принимает решения.

Внутри основной координационной группы решения принимались голосованием, без единого лидера. Но при разногласиях члены группы действовали исключительно от своего лица, не выражая общую позицию. Именно так было в случае коллективного письма западным посольствам с просьбой поддержать требование отставки Рамы. Тринадцать участников сочли правильным отправить письмо от собственного имени, но это не было коллективным решением. Сам Тепелена не подписал это письмо.

— Отныне албанцы должны сами решать свои проблемы с режимом, а не ждать, что решения придут из посольств западных стран, — убежден он.

Как член координационной группы Анди Тепелена прежде всего отвечал за организацию пространства, где граждане могли выступать. Он организовал площадку с лестницей, по которой люди могли подняться, чтобы обратиться к собравшимся, и установил скромную звуковую систему, которая помогала доносить сообщения протестующих и обеспечивать их слышимость для СМИ, ведущих прямые трансляции с площади.

Выступить мог любой гражданин, если он соблюдал очередь. Цель заключалась в том, чтобы трибуна оставалась пространством для граждан, а не площадкой, контролируемой политическими партиями. Поэтому партийные лидеры, депутаты парламента, министры и высокопоставленные партийные деятели с трибуны выступать не могли.

В итоге люди из разных социальных слоев и профессий активно делились своим мнением об экономической и социальной ситуации в стране: протест превратился в своего рода афинскую агору, где граждане могли свободно выражать свои взгляды.

Конечно, между протестными группами появились значительные разногласия, говорит Анди Тепелена. Но есть пять требований, с которыми согласны все:

• отставка Эди Рамы;
• формирование технического правительства сроком на один год и проведение выборов по новому избирательному кодексу;
• внесение поправок в Конституцию, в том числе ограничение пребывания премьер-министра у власти не более чем на два срока;
• отмена трех законов или законодательных комплексов: закона о стратегических инвестициях, «Горного пакета» (Mountain Package), а также законодательства об охраняемых территориях и культурном наследии;
• новый общественный договор, включающий гарантированный минимальный доход, необходимый для существования, поддержку молодежи и студентов, а также другие меры по повышению социального благосостояния.

Резиновые пули и кабинетная политика

Последняя точка на моем маршруте в восставшей Тиране — это бульвар Мучеников нации, и здесь уже панорама современной албанской истории: развороченные автобусные остановки, дымящиеся мусорные баки, преграждающие проезжую часть. Окна административных зданий заколочены, а коммерческих — разбиты.

Молодые парни и девушки тащат фонарные столбы и катят по бульвару тумбу Морисса для сооружения баррикад. Вдоль улицы уже собрались пресса и полиция. Но сейчас всё мирно: время для танцев, перформансов и артистов.

К протестующему активисту подходит журналист с микрофоном и задает вопрос, но вместо ответа тот делает три последовательных движения руками:

• закрывает ладонями глаза («ничего не вижу»);
• закрывает руками уши («ничего не слышу»);
• прижимает пальцы к губам, закрывая рот («никому ничего не скажу»).

Он этим показывает, что правительство игнорирует происходящее перед своими окнами. За два дня в Тиране эти жесты я увижу не раз — буддийские три мудрые обезьяны стали еще одним важным символом албанского протеста.

Люди с баррикад скандируют: Rama në burg! Berisha në burg! — или сокращенную версию: RNB–BNB! Я спрашиваю у случайного протестующего:

— Что это значит? Можешь перевести, пожалуйста?

— Мы говорим, что надо посадить в тюрьму обоих наших премьер-министров. Раму в тюрьму! Бериши в тюрьму! — отвечает он.

Ближе к шести на бульваре начинаются другие танцы. Камни непрерывно летят в полицию, на баррикадах суета. 

Из мегафона полиции железный голос требует очистить бульвар, а в ответ: Poshtë diktatura! («Долой диктатуру!») — тоже привет из 1990-х, с тем же лозунгом студенты крушили коммунистический режим.

Водометы запускаются с диким ревом, предупреждающим в последний раз: лучше разойтись. Как боевые слоны, они медленно надвигаются на толпу в авангарде штурма, прикрывая пехоту — полицейских — от шквала камней. Хлестким ударом поток воды рассекает толпу на части. Следом взмывают снаряды со слезоточивым газом, оставляя в небе за собой белесые шлейфы, и тут же падают на головы людей, превращая площадь в сплошное белое облако.

Страшно становится, когда слышу тихие, как шепот, хлопки: начали стрелять по толпе из ружей резиновыми пулями. Полиция Албании использует резиновые пули с критическими нарушениями, и это фиксировали десятки раз. Они стреляют по протестующим выше уровня пояса, в том числе и прямо в голову.

Всё вокруг превращается в хаос, и в какой-то момент я оказываюсь в толпе омоновцев, которые размахивают дубинками и разрушают аванпост протестующих, сооруженный на обломках сгоревшей автобусной остановки. Один из них с особым рвением пинает во все стороны кучу камней, другие хлестают дубинками лежащего на земле человека. Мне в лицо вновь прицельно бьет струя, на этот раз перцовая. С журналистами тут не церемонятся.

Люди отступают в хаосе по близлежащим улочкам в стороны от бульвара, полиция выстраивает кордоны. Кто-то кричит им: «Браво, ребята, вы подстрелили правозащитника!»

— Хотите воды, чего-нибудь еще? Присаживайтесь, — говорит мне системный политик Белинда Келличи в белоснежном офисе Демократической партии Албании.

Я прошу кофе, а между тем с удивлением рассматриваю фотографию на стене над столом, где Келличи стоит рядом с Дональдом Трампом. Заметив мой взгляд, политик с ноткой гордости замечает, что он был на одном из предвыборных мероприятий президента Америки, где ему удалось лично с ним поговорить.

Келличи — замглавы Демократической партии Албании, действующий член парламента. Он учился в Соединенных Штатах, получил образование в области управления и экономики. Вернувшись из Америки, Келличи вступил в Демократическую партию, продолжив семейную политическую традицию: его прадед Масар Келличи еще в 1921 году заседал в первом парламенте Албании. В 2023 году Келличи баллотировался на пост мэра Тираны, но выборы проиграл.

Келличи жалуется, что выборы были сфальсифицированы совершенно нагло и открыто при участии социалистического правительства и теперь уже бывшего мэра Тираны, Эриона Велиая.

Сразу после выборов Келличи организовал протесты против бывшего соперника: он рассказывал о коррупционных схемах, разоблачал всю его политическую команду в муниципалитете, которая участвовала в фальсификации и краже выборов. И после примерно года и двух месяцев протестов полиция арестовала высокопоставленных сотрудников муниципалитета Тираны по печально известному делу 5D. Мэра в итоге посадили в тюрьму по 14 коррупционным обвинениям.

Келличи же пошел в парламент, и успешно, сейчас он уже на своем втором депутатском сроке. Главная его цель сейчас — добиться того, чтобы антикоррупционная прокуратура SPAK стала по-настоящему независимой. Он показывает мне большую книгу размером с четыре тома «Войны и мира», которая посвящена коррупционным кейсам в Албании.

SPAK создали в рамках судебной реформы, которую парламент в 2016 году единогласно поддержал всеми 140 голосами. Это был единственный такой случай в истории страны.

— Но если посмотреть на результаты этой реформы за эти десять лет, можно увидеть, что система правосудия превратилась в оружие против оппозиции. SPAK последние пять лет главным образом занималась преследованием и попытками уничтожить оппозицию в Албании, прежде всего Демократическую партию Албании — главную оппозиционную партию, — говорит Келличи.

Например, SPAK завела дело против начальника Келличи, экс-главы Албании Сали Бериши, и поместила его под домашний арест на 330 дней в период перед парламентскими выборами в мае 2025 года. То же произошло и с еще одним бывшим руководителем — Илиром Мету. Келличи говорит, что «его тащили по улице и обращались с ним так, словно он был уличным гангстером, хотя он занимал все три высшие государственные должности, предусмотренные конституционной системой: президента, председателя парламента и премьер-министра».

— Кроме того, SPAK начала преследование председателя Республиканской партии Албании Фатмира Медиу в рамках крайне спорного и вызывающего много вопросов судебного процесса. Его обвиняют по делу, по которому, на мой взгляд, давно истек срок давности, — продолжает Келличи.

По мнению политика, SPAK нельзя считать независимым органом: у нее есть «совершенно очевидная политическая повестка, и она используется как оружие в руках премьер-министра для наказания его противников».

Однако SPAK атакует не только оппозицию, как это хочет представить Келличи. В конце октября спецпрокуратура передала в суд коррупционное дело Белинды Баллуку, которая раньше была вторым по влиянию человеком в правительстве после Эди Рамы. Но иммунитет с нее не сняли и под стражу не поместили. Прокуратуре не хватило смелости.

— А что насчет выборов? — спрашиваю я. — Сейчас протестное движение говорит о необходимости переходного правительства, а затем новых выборов. Но люди не верят, что выборы будут честными. Что вы об этом думаете и как это можно исправить?

Келличи вместо ответа показывает еще одну книгу — «Полная история фальсификаций на выборах 11 мая».

— Здесь тысяча… дайте посмотреть… Более полутора тысяч страниц, — задумчиво бубнит Келличи, листая книгу. — Тут собраны все документы, факты, доказательства, видео… Так, с чего бы начать?

Бой продолжается

За дверями офиса Демпартии, где мы разговариваем с Келличи, всё по-прежнему: колонна спецтехники таранит горящие и заполненные камнями мусорные баки. Следом за полицией движутся репортеры: телевизионные фургоны с установленными на крышах видеокамерами, люди в сине-желтой униформе с надписью PRESS. Я ощущаю нереальность, киношность происходящего. Протяжный азан, доносящийся сквозь грохот, крики и полицейские сирены только укрепляет это чувство.

Уже поздний вечер, на площади Скандербега люди сбились в кружки, их лица освещает луна, теплый свет фонарей и вспышки фейерверков, которые запускают в сторону полиции. То тут, то там на асфальте большие пятна крови, точно не бутафорской. Между группками быстрым шагом маневрирует медик, спрашивает, нужно ли чего. Я иду следом и снимаю его спину, пока он не оборачивается и его лицо не попадает в объектив.

— Эй, что ты делаешь? — кричит он. — Сейчас же удали это.

— Сорри, я не буду использовать твое лицо, но ты очень красиво и динамично работаешь, — отвечаю я.

— Удаляй прямо сейчас! — орет он, прихватив за руку. — Я очень извиняюсь, но речь идет о моей жизни, я очень извиняюсь! Удали!

Другой участник событий, сильно крупнее меня, выхватывает мой телефон и передает его медику. Тот удаляет видео, извиняется еще раз и возвращается к работе.

Через пару минут полиция начинает очередной разгон. Снова в небо летят дымовые шашки, на площадь въезжают водометные машины, а толпа отступает под прикрытием огня пиротехники. Полицейские застрельщики встают на одно колено и начинают палить во все стороны, другие стройно маршируют под шипение еще не разрядившихся дымовых шашек.

Сквозь ряды черных униформ на земле видно тело. Я узнаю мужчину, лежащего на спине без сознания, — это тот самый, кто отобрал у меня телефон. Эй, давай вставай, парень, пожалуйста, кино закончилось — стоп, снято!

Подобные сцены моя следующая собеседница Алесия Бурнази документирует с начала лета, с тех пор как стала независимой репортеркой и объективом движения. Она окончила магистратуру по направлению «Права человека» в Лондонской школе экономики и политических наук, сотрудничала с Би-би-си, работала корреспонденткой на албанском телеканале Vizion Plus, а также вела видеоподкаст Millennials Unplugged на телеканале RTSH1.

Летом она начала делать репортажи в своем личном инстаграме, в то время как традиционные албанские СМИ с самого начала, с первых акций и конфликтов в Звернеце либо искажали происходящее, либо молчали. Телевидение и вовсе признало существование протестов только через неделю после того, как они перешли в Тирану. Так что материалы Бурнази быстро стали вирусными.

— Только социальные сети показали настоящее лицо людей на улицах и их требования и разоблачили пропаганду официальных СМИ. Например, они давали только пресс-конференции премьер-министра, на которых он говорил о «Революции фламинго», вместо того чтобы самим рассказать о ней. В результате стало понятно, что у наших СМИ есть собственные интересы, близкие к правительству, — рассказывает журналистка.

Когда на улицах Тираны началось насилие, полиция ответила очень жестко. Журналистов, протестующих и обычных людей начали запугивать: за ними следят на улицах и фотографируют, давят на них в соцсетях, угрожают и применяют насилие.

Но Бурнази сталкивается в давлением еще с конца июня: ее инстаграм начали блокировать, она потеряла доступ к аккаунту — его закидали жалобами. Потом оттуда удалили более десяти видео из-за ложных заявлений о нарушении авторских прав. Алесия, впрочем, обжаловала все эти удаления и смогла вернуть себе аккаунт.

Такие же блокировки происходили и с другими важными аккаунтами в социальных сетях, которые открыто говорили о протестах.

— Это можно расценить как прямую атаку на свободу слова, попытку заставить замолчать тех, кто поддерживал «Революцию фламинго», — говорит журналистка. 

— Сложно сказать, кто именно это сделал, но такой способ давления абсолютно неприемлем. Как будто тебе говорят: мы можем заставить тебя замолчать, когда захотим, и вернуть доступ, когда захотим.

У движения сформировалась собственная медиасистема. Страница Flamingo Revolution, освещающая события вокруг протестов, появилась еще летом. Ее авторы используют материалы множества сторонних авторов — например, Бурнази — и фактически страница служит агрегатором революционного контента, там при желании может опубликоваться любой участник.

Иностранную же прессу в албанской истории, говорит Бурнази, заинтересовало в первую очередь имя Джареда Кушнера — если бы не он и его связь с семьей Трампа, «Революция фламинго» не привлекла бы такого международного внимания. Когда летом на протесты стало выходить меньше людей и не происходило ничего принципиально нового, интерес мировых СМИ к теме исчез.

В Албании, по словам журналистки, ощущается сильная усталость людей от политической элиты, в том числе оппозиционной, она действует против интересов всех слоев — и бедных, и среднего класса. Фактически она обслуживает интересы совсем небольшой группы людей со связями, деньгами и госконтрактами; союз политиков и криминала решает, кто будет строить новые здания, кто будет судьей, кто попадет в парламент и кто получит за это деньги.

— Получается, сегодня слово «политик» в Албании — почти ругательство?

— Да! — кивает Бурнази.

Дорогой город бедной страны

Даже сложнее, чем уворачиваться от пуль и газовых бомб, оказалось найти работающий офис мобильного провайдера. Страну обслуживают две компании — Vodafone и One, — и это символы иностранного капитала, так что их офисы стали целью для погромов и поджогов. Мне пришлось обойти почти половину города, пока я не нашел чудом уцелевшее отделение связи.

— Нашу страну захватили сионисты! — говорит мне седой продавец мобильных телефонов. — Эти сионисты — они олигархи, им принадлежат тут все банки, торговые центры, гостиницы, а у народа нет денег. Народ хочет свободы, а не сионистов.

— А вы не боитесь, что ваш магазин тоже разнесут? Ведь все «Водафоны» уже вокруг сожжены и разворованы.

— Нет, меня никто не тронет. Я не олигарх, а простой человек, и я албанец. Я в безопасности, — уверяет он меня.

Чуть дальше по улице от него — пепелище сгоревшего банка: идущие мимо прохожие совсем не обращают на него внимание.

Если свернуть во дворы, видишь реальную бедность Тираны и Албании. Тут столько заброшенного и ветхого жилья, что не сразу понятно, что из этого результат погромов, а что — запустения. Но определить всё же можно — по запаху гари. Колорита добавляет то, что над покосившимися лачугами то тут, то там высятся стеклянные башни небоскребов, старые виллы, в которых при коммунистах жила партийная номенклатура, и футуристические здания-кубы.

Продавец телефонов не лукавил: уйдя из центра города, я вижу много сожженных сетевых магазинов и офисов банков и даже подпаленный комиссариат полиции, но простые лавочки мелких торговцев стоят нетронутыми без какой-либо защиты. Где-то там же, в восточном районе, нахожу чудом сохранившееся отделение оператора мобильной связи.

— А вы не боитесь, что ваш офис тоже сожгут? — купив симку, спрашиваю трех сотрудниц.

— Нет, нас это не беспокоит. Если его кто и сожжет, то, может, мы сами, — отвечает одна из них.

— Что, тоже участвуете в протестах?

— Да.

— Все участвуете?

—Да-да-да, — наперебой кивают сотрудницы.

Через пару дней я узнаю, что этот магазин тоже разгромили. Теперь в Тиране практически невозможно найти сим-карту.

Пока половина города пылает, я встречаюсь в итальянском кафе поговорить о нем с Деа Бузой — известной косовско-албанской архитекторкой, урбанисткой, дизайнеркой и исследовательницей, основательницей авангардного архитектурного бюро Apparat Studio. Она пишет диссертацию в Сельскохозяйственном университете Тираны (UBT), где преподает на кафедре ландшафтной архитектуры, и стала одним из публичных лиц академического бойкота занятий в албанских вузах.

— Каждый из нас — занимается ли он активизмом, архитектурой или преподаванием в университете — обязан участвовать в том, что сейчас происходит, — говорит мне Буза. — Настало время, когда каждый должен внести свой вклад.

По ее словам, усталость общества от коррупции, роста цен, отсутствия прозрачности копилась много лет, задолго до мая 2026-го. И особенно хорошо это видно на архитектуре.

— Мы наблюдали, как наш премьер-министр сформировал целую армию архитекторов. И именно они работают над проектами, а мы, обычные албанские архитекторы, особенно последние два года, практически лишены возможности участвовать в крупных проектах в своей стране, если не работаем с правительством, — говорит Буза.

Строительство стало непрозрачным, у муниципалитетов забрали полномочия и инструменты. За территориальное планирование отвечает Национальное агентство территориального планирования (AKPT), а рассмотрением крупных строительных проектов и разрешительной документацией занимается Агентство территориального развития (AZHT). Окончательные решения по важнейшим проектам принимает Национальный совет по территории и воде, который возглавляет лично премьер-министр Эди Рама.

— И, чтобы участвовать в этих проектах, нужно встраиваться в систему, в которой полно сомнительных инвестиций и отмывания денег, с чем далеко не все хотят иметь дело, — говорит Деа Буза.

Вся Тирана быстро джентрифицируется, власти пытаются перестроить весь город. По мнению архитектора, это полностью нарушает весь баланс — и экономический, и социальный. 

Молодой паре уже негде купить квартиру: жилье невероятно дорожает во всех районах.

Вторая проблема — захват общественных пространств, которые превращаются в площадки для частной застройки, и всё это без какой-либо прозрачности. Например, общественное пространство под названием Taiwan — кафе и комплекс в парке, которые сейчас стали одним из центров протестов, — уже планируют захватить и построить там небоскреб, проект появился буквально две недели назад.

Никакая градостроительная политика, правила развития территорий, городское планирование тут не работают, говорит Буза: кто-то просто решает, что хочет построить небоскреб, и его строят. По ее словам, это началось, еще когда Эди Рама был мэром Тираны, просто сейчас вышло на новый уровень. Сейчас Тирана — один из самых дорогих городов в Европе в пересчете на местный средний доход. И это в стране, входящей в печальный топ-5 самых бедных стран Европы. Самое яркое проявление местного неравенства — тот самый закон о стратегических инвестициях, который позволяет инвесторам-застройщикам получать налоговые льготы вплоть до полного освобождения от налогов.

— Я хочу всё это изменить, — страстно говорит Буза. — Я хочу, чтобы мои дети жили в нормальной стране, чтобы у них были общественные пространства, хорошее образование, лучшие условия в школах, в старших классах, в социальной сфере. Я хочу, чтобы городом можно было нормально пользоваться. Я хочу большей прозрачности и хочу знать, куда уходят мои налоги. Я, в отличие от стратегических инвесторов, плачу в Албании очень много налогов, у меня две работы. На что идут мои налоги? Я уже восемь дней почти не сплю. А как я могу спать? У меня двое детей: дочери четыре года, сыну один. И я постоянно думаю, как они будут здесь расти. Я не хочу, чтобы мои дети росли в такой системе. Поэтому мы и должны что-то делать.

Интересно, что в пропаганде при этом Рама разыгрывает карту европейской интеграции: мол, протестующие жгут город, потому что не хотят в ЕС. Это, говорит Буза, неправда.

— Мы ведь не говорим «нет Евросоюзу» или «нет Соединенным Штатам». Вы где-нибудь слышали такие лозунги? На улицах вы такого не найдете. Мы хотим вступить в Европейский союз. Но не хотим делать это с ним [с Рамой]. Мы любим Америку, но нам не нравится, как сюда пришли зарубежные инвесторы.

Рама заявлял, что в протестах замешаны иранцы, русские, сербы, греки, и вот некоторое время назад договорился до того, что протестующие — антифа.

— Это было смешно и нелепо, ведь тогда получается, что фашист у власти — это он сам, — отмечает Буза.

К несколько неуклюжим попыткам Эди Рамы договориться с протестующими архитекторка настроена очень скептически.

— Разговаривать нужно было раньше. Тогда он не хотел нас слушать, даже высмеивал. Теперь, когда началось насилие — причем, на мой взгляд, насилие в основном исходит от государства, а не от протестующих, — он предлагает диалог. Диалог о чем? Просто уходи! — чуть не кричит архитекторка.

— Почему на улице больше нет символики «Революции фламинго»?

— Потому что они убили фламинго! — восклицает она.

Мнение Рамы

— Албания — это демократия, — говорит «Новой-Европа» премьер-министр Албании Эди Рама. — И протесты — естественная часть демократического процесса. Но это не значит, что любой кричащий в мегафон что-то антиправительственное автоматически становится моральным авторитетом и получает монополию на правду. Я горжусь тем, чего Албания достигла достигла под моим руководством. И, конечно, я в ответе за те проблемы, что мы еще не решили.

По словам Рамы, раньше коррупция в Албании была самой системой, нечистоплотность была основополагающим принципом государства. А сегодня в Албании есть независимые органы, борющиеся с коррупцией на самом высоком уровне, в том числе и в рядах правящей партии.

— Власть больше не гарантирует защиту [от антикоррупционных расследований], — утверждает Рама. — Интересно выходит — когда SPAK расследует кого-то из оппозиции, все говорят, что это мой инструмент. А когда кого-то из моей партии, все молчат. Очень удобно! А реальность такова, что под следствием и люди из нашего руководства. 10 лет назад такое невозможно было представить.

По мнению Рамы, протесты — следствие того, что Албания движется по правильному пути, и «[Алексису де] Токвилю это было бы более очевидно, чем некоторым сегодняшним комментаторам». Прогресс, по мнению Рамы, делает людей более восприимчивыми к несправедливости, и для его правительства это важное испытание.

Комментируя полицейскую жестокость и задержания, Рама утверждает, что полицейских в ходе протестов было ранено в два раза больше (по официальным цифрам это так, однако они могут не учитывать тех раненых, кто не обращался за медицинской помощью в госучреждения, — прим.), и это, по его словам, не сходится с нарративом о мирном протесте, который столкнулся с жестоким разгоном.

— Я сожалею о каждом ранении. Из этих цифр мы не можем понять, была ли реакция полицейских пропорциональна [угрозе]. Нужны расследования каждого случая, с доказательствами. Лента соцсетей — не независимое расследование, — говорит Эди Рама.

По его словам, семерых полицейских отстранили от службы, и он поддерживает независимые расследования их проступков. Однако, отмечает Рама, важно и отделять мирных протестующих от погромщиков. Премьер-министр приводит информацию о том, что у первых 45 задержанных полицией в ходе беспорядков албанцев были до этого приводы в полицию, и лишь один из них действительно был студентом. Рама признает, что это не доказывает их вины, но их участие в студенческих протестах также их автоматически не оправдывает.

— Вы связывали протесты с Россией, Ираном, и другими мировыми игроками. У вас есть конкретные доказательства такого вмешательства? — справшиваю я. — Если таких доказательств нет, вы признаете, что такие заявления дискредитируют конституционное право албанцев на мирные собрания и протест? 

— Я не утверждал, что Иран организуют протесты, — отвечает Рама. — Я говорил об иранском влиянии, направленном на усиление социального напряжения через соцсети.I Организация протеста и его использование в своих целях — разные вещи, давайте все же соблюдать точность формулировок, несмотря на то, что тема очень острая.

Рама говорит, что албанцам не нужны инструкции из Тегерана, Москвы или откуда-либо еще, чтобы протестовать против правительства — «они сами прекрасно справляются».

— Я сам из поколения албанцев, кто вышел на улицы против диктатуры и завоевал себе свободу, — напоминает премьер.

И тем не менее, Рама утверждает, что доказательства иностранного вмешательства у него есть, касаются они перехода протеста из мирной фазы в боевую. Однако опубликованы они будут позже, не в рамках этого интервью.

Рама также прокомментировал НГ-Е туристический проект в дельте Вьосы и на острове Сазан. По его словам, переговоры по аренде, продаже или частно-государственном использовании земли острова еще идут, «хоть и мировые СМИ его уже давно кому-то продали». В заповеднике Звернец же строится другой проект, на частной земле, и он, как утверждает премьер, «подвергся существенным правкам», вскоре он якобы пройдет и экологическую проверку. Рама отсылает всех интересующихся на официальный сайт с разъяснениями.

— У Джареда Кушнера не было никаких особых условий. Его фамилия сама по себе не повод автоматически принимать или отвергать какую-либо сделку. Но да, тень Дональда Трампа помешала этой прекрасной возможности для Албании. Вместо этого теперь Албания стала полем боя против семьи Трампа, — говорит Рама.

— Протестующие требуют вашей отставки и переходного правительства, новых выборов. Есть ли сценарий, при котором вы на это согласитесь? — спрашиваю я напоследок. — Если нет, как вы будете решать этот общественный конфликт, как ответите на запрос граждан? 

— Избиратель дал мне мандат, у меня парламентское большинство, и я намерен исполнять этот мандат. Кто угодно в праве требовать моей отставки. Но демократия — это подсчет голосов, а не децибел. Необходимости в досрочных выборах или переходном правительстве я не вижу, мало ли кому не нравятся реузльтаты прошлых выборов.

И все же, мандат не дает мне права не слышать критики. Граждане вправе спрашивать с меня за повышение стоимости жизни, образования, жилья, в праве протестовать по экологической повестке. А я готов всех выслушать и обсуждать конкретные шаги. Нельзя утверждать, что моя отставка — единственный путь к переменам.

У Албании сейчас есть историческая возможность завершить переговоры о вступлении в ЕС к 2027 году. И мы должны довести это дело до конца. Это мой долг — чтобы Албания шла вперед, — заключает премьер-министр Эди Рама.

Студенты победят?

Моя следующая собеседница — албанская студентка Жасмина Сенгла, участница группы, организовавшей студенческие протесты, с ней получилось связаться только по телефону. Она разговаривает со мной с уже знакомого бульвара Мучеников нации, и я снова слышу взрывы, крики, а сквозь весь этот шум — как студенты скандируют: Studentët fitojnë! («Студенты побеждают!»)

Студенческие протесты, которые сейчас проходят в Албании, возникли благодаря одной из групп внутри «Революции фламинго» — Studentët n’protestë («Студенты на протестах»). В ней состоит моя собеседница. Как и в других протестных группах движениях, у этой группы горизонтальная структура без четкого лидера. Изначально студенты хотели вновь разжечь искру «Революции фламинго», сосредоточившись на собственных проблемах. Но из этого выросло нечто гораздо большее.

Студентка отмечает, что «Революция фламинго» оставалась мирной более 135 дней, а в первый же день студенческих выступлений, 13 октября, начались столкновения. Частично насилие исходило и от самих протестующих, признает она, однако ответ полиции оказался совершенно несоразмерным: несколько протестующих бросают камни в полицейских, а в ответ газ, резиновые пули, водометы, дубинки и другие спецсредства в неограниченных количествах.

— Множество людей получили ранения и оказались в больницах. Были случаи переломов конечностей, но мы даже не знаем, что с этими людьми потом произошло, всё ли с ними в порядке. У нас нет достоверной информации о количестве пострадавших, а Эди Рама в своих заявлениях сосредоточивает внимание на раненых полицейских, — возмущается студентка.

Ситуация с произвольными задержаниями не менее ужасна, продолжает моя собеседница. Гребут всех подряд, включая случайных прохожих, их тоже заливают перцовым газом. В толпе работают полицейские в гражданской одежде: останавливают людей, требуют показать содержимое сумок, выясняют, не собираются ли те на акцию.

По оценке студентки, с начала выступлений через задержания и доставления в полицейские участки прошли не менее 500–600 человек. Кого-то отпускали через три-пять часов, кого-то удерживали до суток, а некоторых доставляли якобы только для установления личности. Полицейские участки, по ее словам, переполнены. Среди задержанных, согласно поступавшим сообщениям, были и несовершеннолетние — ведь на улицы вместе со студентами выходят старшеклассники. Албанские независимые СМИ писали, что суды признали каждое пятое задержание незаконным.

При этом нельзя сказать, что до студенческих протестов полиция вела себя чинно и мирно.

— То, что происходит сейчас, в определенном смысле повторяет события июля, августа и сентября, только в гораздо большем масштабе. Тогда задержания тоже использовали для запугивания протестующих. Но право на протест закреплено в нашей Конституции. Это наше право! — говорит студентка.

Это не первое студенческое восстание в современной Албании. В 2018–2019 годах здесь уже проходили масштабные студенческие протесты, и нынешнее поколение обращается к тому опыту: значительная часть требований, выдвинутых тогда студентами, до сих пор остается невыполненной. 

Но сегодня студенческий подъем вызван тем, что «Революция фламинго» пробудила политическое сознание студентов и сделала их силой, способной самостоятельно организовывать протесты, считает студентка.

Резкая политизация вылилась в том числе в бойкот университетов: албанские студенты сейчас не посещают занятия. Однако, в отличие от Сербии, высшее руководство вузов движение не поддержало, так что самоорганизуются учащиеся за университетскими стенами. Впрочем, часть преподавателей к протестам присоединилась, а их профсоюз призвал к общенациональному бойкоту занятий.

Албанские студенты, говорит моя собеседница, не могут быть нормальными студентами: стоимость жизни такова, что многие идут работать с первого курса. При этом нормальной системы студенческих подработок в стране практически нет, поэтому приходится трудиться полный рабочий день. А если прибавить к этому ужасную транспортную систему и бесконечные пробки, то на учебу времени практически не остается: студенты тратят по восемь-десять часов в день только на работу, чтобы как-то выжить в Тиране.

На стипендии рассчитывать не приходится. Даже отличники могут получить лишь примерно 100 евро в месяц, отдельные категории студентов получают поддержку при соблюдении определенных условий, а для остальных она практически отсутствует.

— Затем возникает следующая проблема: переход от университета к рынку труда. Найти работу по специальности очень трудно. Конечно, это глобальная проблема, характерная не только для Албании. Но даже если ты находишь работу по специальности, начинаешь с очень низкой зарплаты. А стоимость жизни остается высокой. Иногда получается, что тебе было гораздо лучше, когда ты был школьником и жил с родителями, чем теперь, после окончания университета, когда работаешь и самостоятельно снимаешь жилье в Тиране, — объясняет девушка.

Есть претензии и непосредственно к образованию: качеству учебных программ, студенческому представительству в университетах и возможности влиять на решения, которые касаются самих учащихся. Но главная причина нынешних протестов, считает моя собеседница, все-таки политическая.

— Мы поддерживаем все студенческие движения по всему миру. Когда студенты поднимаются на протест, значит, в обществе действительно что-то очень сильно не так. И, конечно, мы поддерживаем их требования, — говорит студентка. — Но Франция требует качественного образования, Албания — качественной демократии. У нас гораздо более политические требования.

— Кто придет после Эди Рамы? — спрашиваю я ее.

— У нас нет какой-то определенной политической партии, которую мы хотели бы привести к власти. У нас также нет готовой структуры, которую мы собираемся продвигать, как, например, в случае студенческого движения в Сербии. Оппозиционную Демократическую партию мы, откровенно говоря, ненавидим.

Мы просто требуем, чтобы Рама ушел в отставку, а после откроется возможность для дальнейших решений. Политическая альтернатива должна возникнуть в самом обществе.

— А если Рама не уйдет?

— Борьба продолжится. Возможно, протесты изменятся, и мы пока даже сами не знаем, во что они превратятся. Но я уверена, что борьба продолжится.

— Скажи, а сами вы за эти месяцы стали свободнее?

— Свобода лежит в основе всего, что мы делаем. И да, мы стали действовать более свободно. Этот эффект ощущается с самого начала протестов, с конца мая и до сегодняшнего дня.

Эпилог

На обратном пути в аэропорт снова пробки и дождь. Молодой парень, таксист, — тоже, конечно, поддерживающий протесты — жалуется на тяжелую жизнь, коррупцию и полицейский беспредел. Я включаю ему «Кровосток», он мне — какой-то клип про богатую жизнь балканских наркоторговцев, принимает позу гангстера.

— Много молодежи связано с криминалом?

— Конечно! Бро, а как иначе зарабатывать? Друзья мне говорят: «Как ты будешь при деньгах, если все время работаешь? У тебя же нет времени делать деньги!» В Албании 24 преступные группировки, ты знал?

Разговор с таксистом — дурной тон для репортажа, но что правда, то правда: албанских банд много, и они считаются одними из самых лютых в Европе. Албанские картели контролируют трафик кокаина в крупнейших портах ЕС, а легализуют доходы через строительный сектор и индустрию туризма, проще говоря, становятся теми самыми стратегическими инвесторами.

Как выяснили журналисты OCCRP, землю под строительство курорта в заповеднике Вьоса-Нарта продал Кушнеру и компании бизнесмен Артур Шеху, фигурант международных расследований наркотрафика и отмывания денег. А законность его прав собственности на эту землю оспаривают местные жители.

В этом вся боль Албании: бандиты-наркоторговцы продают зятю Трампа землю за сотни миллионов евро, пока обычная молодежь живет в нищете и долгах, а вместо достойной жизни получает от власти побои и унижения. Но по крайней мере сейчас они громко заявили, что не простят того, что с ними сделали.